Екатерина Зернова
Илья Иванович стремился создать мастерскую, подобную мастерским эпохи кватроченто. Он верил, что, восстановив организационно-бытовые формы того времени, он получит те же результаты, то есть наступит еще одно Возрождение. Он много рассказывал о Бенвенуто Челлини и пытался установить у себя те же отношения, какие были у знаменитого скульптора с его учениками. Прежде всего безоговорочное, слепое подчинение воле руководителя, выполнение всех его требований, включая личное обслуживание. Илья Иванович взял к себе в мастерскую на Харитоньевском нескольких подмастерьев. Там они жили, убирали, стряпали, мыли полы. Они рассказывали, что Машков нарочно создавал бытовые трудности, чтобы отучить их от брезгливости и приучить к беспрекословному повиновению. Кроме того, подмастерья терли краски, чистили палитру и мыли кисти мастера. Они должны были помогать в выполнении заказов, если бы таковые подвернулись. <…>
Живопись в студии Рерберга строилась на отношениях цветовых и тональных. Разобраться в этих отношениях, найти их гармонию и воспроизвести — задача ясная. Илья Иванович не беспокоился ни об отношениях, ни о планах. Он требовал от живописи общей эмоциональности. Он говорил, что живопись должны идти «от желудка», то есть от непосредственного ощущения, темперамента; чем звонче цвет, тем лучше. Иногда он приводил в пример роспись русских подносов, чайников, вывесок. Она цветиста, выразительна и лаконична. Он любил примитивы и хвалил нам Анри Руссо. Говорил Илья Иванович много и горячо, он подолгу останавливался у мольберта и, начав с разбора учебного этюда, переходил к воспоминаниям. Часто рассказывал о себе; как рос, учился, как ездил заграницу, как донской казак стал профессором. <…>
Илья Иванович придавал большое значение профессионализму. Каждый должен знать ремесло с азов: уметь пилить, строгать, выпрямлять гвозди, сделать подрамник, натянуть холст и загрунтовать. Мы всем этим занимались, и кроме того, терли краски.
Е.С.Зернова. Воспоминания монументалистки. М.: «Советский художник», 1985. С.29, 30.Юрий Меркулов
Художником, размышлявшим «с кистью в руках» у картины, как учил великий Леонардо, был Илья Машков, мастер живописи, непревзойденный колорист, воспринявший традиции и технологию старых мастеров.
Опытнейший педагог, со школьной академической скамьи занимавшийся в течение ряда лет преподаванием живописи и рисунка, перевидавший тысячи учеников, с великой щедростью отдавший им все, что знал, думал и умел, он разыскивал в каждом нечто особое, присущее только ему, и находил свои методы, иногда чрезвычайно оригинальные, в воспитании не только художника, но и человека. Он любил своих учеников, изучал их характеры, следил за ними, выдвигал в ассистенты, делал своими непосредственными помощниками, привлекая к работе над картинами, наглядно демонстрируя все то, чему он учил.
Как опытный скульптор, он лепил характер каждого из нас. Бросив родных, я ушел жить к Илье Ивановичу Машкову, его личным учеником, увлеченный романтической традицией мастерских старых мастеров. Месяцы, проведенные в его мастерской на Харитоньевском и в мастерской на Мясницкой, — лучшие воспоминания вхутемасских лет.
Вот характерные картины одного из зимних дней 1919 года, характеризующие эту оригинальную и популярную мастерскую Вхутемаса.
Открываешь дверь, и тебя сразу обдает теплом. Большая кирпичная печь, ярко пылая, уютно согревает высокую огромную, светлую мастерскую. Посредине мастерской, в черных трусиках, высилась могучая атлетически развитая фигура самого Машкова, со смешно вывернутыми, как сразу бросилось в глаза, ногами. Мастер выжимал двухпудовую гирю и, подбросив ее, бросал на пол (эти звуки и были слышны из-за стен мастерской).
Кругом, вдоль стен, были развешены яркие натюрморты, пейзажи, натурщицы с зелеными бликами и красными щеками, огромные кувшины, хлебы, арбузы с черными косточками висели рядом с вазами с цветами. Огромные плоды — символ изобилия — несли по раскрашенным холстам обнаженные сильные юноши и девушки среди огромных цветов. Мы писали их коллективом.
Мастерская заполнена до отказа работавшими студентами и студентками. Одни терли краски курантом на стекле, другие пилили и строгали доски, делая подрамники, третьи натягивали холсты и грунтовали их большими кистями.
У расставленных у стен ларцов, сосудов, развешенных церковных тканей радиусами стояли мольберты.
Из книги «Борьба за реализм в изобразительном искусстве 20-х годов: Материалы, документы, воспоминания». М., 1962. С. 197-200
Андрей Гончаров
Первым моим учителем, которого я всегда вспоминаю с искренней признательностью, был Илья Иванович Машков, член-учредитель общества «Бубновый валет», художник сильного, самобытного и, я бы сказал, стихийного таланта, с блеском выступавший на выставках этого общества рядом с П.П.Кончаловским, с которым он был в самых дружеских отношениях, и А.В.Лентуловым.
Он находился под влиянием новых идей в живописи, ценил живопись Сезанна и увлекался грубоватой русской народной живописью подносов, вывесок, лубков.
Искусство Машков любил горячо, во всех своих ощущениях был истинным реалистом и искал объективные законы восприятия и незыблемые законы композиции, любил и ценил ремесло и нас старался научить этому. Ученикам своим говорил: «Рисунок должен быть таким, чтобы столяр мог по нему сработать скульптуру».
Иногда и сам рисовал в присутствии учеников с натуры, с обнаженных моделей, а однажды нарисовал несколько портретов с нас, так внимательно следивших за работой учителя-мастера. Нарисовал он и меня - сильно, точно, просто. И портрет этот у меня и хранится. <…>
Организуя занятия, он мечтал о мастерской, созданной по типу мастерских художников Высокого Возрождения, мечтал о больших заказах, которые он выполнял бы вместе со своими учениками. <…>
Писали мы очень много, моделями всегда были обеспечены, а топлива в то холодное и голодное время не хватало. Помню, как мы делали вылазки в лес за дровами, чтобы как-то «утеплить» нашу мастерскую. Любопытная деталь: чтобы сплотить и закалить нас, Машков заставлял учеников каждый день заниматься физкультурой и даже обучал приемам борьбы. Плакат «Болеть строго воспрещается!» всегда висел на стене мастерской. Ни я, ни мои сотоварищи не болели, а Екатерина Сергеевна Зернова, вместе со мною учившаяся, каждый день пешком приходила на Мясницкую от Петровской, ныне Тимирязевской академии, где она жила, и так же пешком домой возвращалась! И ничего – вроде бы и незаметно!
Сам Илья Иванович увлекался классической борьбой и ею занимался. В его мастерской в Харитоньевском переулке, где были развешаны многие его живописные работы, висел и очень большой холст, на котором он изобразил самого себя и Петра Петровича Кончаловского полуобнаженными, в трусиках, как после очередного занятия борьбой, с гантелями, которые были его спутниками, дававшими ему хорошую зарядку.
Был он всегда весел, жизнерадостен, любил говорить, но нас, учеников, не заговаривал — соблюдал дистанцию.
Во всем, что он делал, проявлялся его талант, который, как мне всегда казалось, был самым ярким из художников группы «Бубновый валет», и вся моя живопись от Машкова, так как живописи я ни у кого не учился, и с особым чувством я храню групповую фотографию нас, его учеников, среди которых находился он сам и две наши модели, и где на обороте он написал мне так: «Андрюша Гончаров - способный к живописи мальчик. Будет работать - будет художником. Илья Машков». Относился ко мне Машков хорошо. Может быть, особенно после того, как он спросил меня: «Андрюша, ты это выражение знаешь – много званых, да мало избранных?», – а я ответил: «Хорошо знаю, Илья Иванович, очень хорошо!»
9 марта 1979 г. Воспоминания были написаны для Волгоградского музея изобразительных искусств (ВМИИ) в 1979 году.Георгий Рублев
Внешний облик Ильи Ивановича Машкова был весьма своеобразен, и мастер ярко выделялся среди таких же очень необычных его коллег-профессоров ВХУТЕИНА. Он был высокий брюнет, с крупной головой и покатыми, как у пловцов, плечами. Всегда одетый в хорошо сидящий на нем костюм, летом в фетровой с большими полями шляпе, зимой в шляпе из черного каракуля. Живые карие глаза, с любопытством смотрящие на мир, были красиво посажены возле выразительного прямого носа, несколько расширявшегося у верхней губы, на которой чернели маленькие, аккуратно подстриженные усики. Что меня поразило, я это запомнил сразу, после первого знакомства с Ильей Ивановичем — это его необычайной красоты руки. Длинные, сужающиеся к концам пальцы свободно размещались на кисти руки. По образу это были руки Лавании Тициана, только не женские, а мужские и, как в последствии оказалось, очень сильные. Однажды в мастерской в перерыве зашла речь о цирке и силачах, и Илья Иванович, между прочим, согнул пятидюймовый гвоздь под прямым углом своими красивыми тициановскими пальцами. <…>
Все постановки моделей и натюрмортов он делал при нас, а иногда даже поручал ставить кому-нибудь из нас, учеников, и, если постановка удавалась, он ее оставлял для работы. Бывало и так: мы, приложив все наши старания, поставим натюрморты, а он посмотрит и со Словами: «Ну что-то вы уж накрутили!» — станет ставить сам. Илья Иванович тщательно подбирал типаж натуры и предметы для постановок. Так как реквизитный фон у нас был крайне бедный и носил жалкий вид, а Илье Ивановичу необходимо было любоваться предметом, вещью, человеком, то драпировки, кувшины и многие другие вещи он брал из своей мастерской на М. Харитоньевском у Мясницких ворот. На предметы же такие, как различная дичь, фрукты, овощи и прочие, Илья Иванович давал свои деньги, и мы покупали все это на богатейшем нэпманском ранке в Охотном ряду.
Однажды Илья Иванович попросил нас купить у Елисеева на Тверской всевозможных хлебных изделий. Ребята привезли на извозчике целый узел. И Илья Иванович поставил огромный натюрморт. Он долго ставил, пробовал, переставлял, убирал и заменял одно другим и, наконец, когда, по его мнению, натюрморт «утрясся», воскликнул: «А знаете, ребята! Натюрморт мне нравится, и с этого места я буду писать с вами, вы его не занимайте»[2]. На другой день он привез холст и за неделю написал натюрморт «Снедь московская. Хлебы», ставший одним из лучших произведений новой советской живописи. <…>
И тут Илья Иванович рассказал мне о своей мечте: «Ты знаешь, ведь в натюрморте можно выразить большую идею и глубокие чувства, вот мне бы хотелось отразить в красивой художественной форме величавую красоту наших недр: всевозможные руды, драгоценные минералы - все, что под землей, красоту плодов земных, над ними цветы и плоды, созданные руками человека, а над этим всем - создателей, покорителей природы - великих первопроходцев и открывателей...» И я понял по интонации голоса Ильи Ивановича, что он понимает и знает, как нужно дать волю его декоративному видению мира и непосредственному чувству, свойственному его таланту, так ярко проявившемуся в его ранних вещах чтобы решить такую мечту. Увы, мечте не дано было сбыться.
Было начало 1941 года. Вскоре началась война.
16 декабря 1974 г.Александр Лабас
С каждым днем мне становилось легче и легче с Ильёй Ивановичем. Я с интересом слушал его иногда запутанные объяснения; он был темпераментным, горячим и таким остался. Он говорил очень легко, живо, интересно, увлекательно. Его огромный опыт наблюдения при его могучем природном таланте к живописи чувствовались во всех разговорах об искусстве. Они много давали и молодому и зрелому художнику. Но иногда Илья Иванович говорил очень длинно, запутывался, возвращался назад, стараясь свести концы с концами, но никак не мог. Это происходило с ним и в поздние годы, и при его выступлениях на собраниях. Тогда его недруги в искусстве злорадствовали и начинали шуметь. Это его еще больше сбивало. Но иногда было иначе. Он мог вскипеть — и тогда держитесь только, разнесет все и всех. Ведь он умел безошибочно разобраться в живописи и хорошо знал, кто чем дышит. Его горячность часто помогала ему и в жизни, и в искусстве, но она ему иногда была и во вред. Случалось, он терпел неудачи. Ну и что ж, это неудачи крупного художника в смелых поисках.
Мне часто приходилось встречаться с Ильей Ивановичем, и во все времена у меня с ним были самые дружеские отношения. Больше того, он много раз горячо, как только он мог, защищал мои работы от всяких нападок АХРовцев. Мы очень часто говорили об искусстве, он мне высказывал свои мысли, свои соображения, а я ему свои. У него возникали вопросы, их было много, он искал ответы на них. Он старался понять, как сказать своим искусством о нашей жизни, о наших людях. Он написал подлинно живописными средствами большой групповой портрет «Отец и сыновья - участники революции» и подвергся за эту картину жестоким нападкам. Теперь это нужно пересмотреть - картина сохранилась, и она чрезвычайно интересна.
Я не могу забыть одной встречи с Машковым. Мы жили в Абрамцеве на даче, ко мне пришел Илья Иванович; был у меня в это время и поэт Михаил Голодный. Мы сидели на веранде. Машков стал рассказывать про свои родные места (он был казаком, и время от времени ездил на родину). Он говорил живо, описывал картины жизни и проводы на войну-это было похоже на эпос. Михаил Голодный мне сказал потом: «Какой своеобразный человек. Только большой художник так талантливо может рассказывать»…
А.Лабас. Воспоминания о современниках. Илья Машков